В ту ночь Николай никак не мог уснуть. Где-то на кухне тикали часы. А на стене жили тени. Большие. Одна — лохматый великан с круглой головой. Другая — длинная рука с растопыренными пальцами. Третья — горбатая гора. Тени не шевелились. Но Николаю всё время казалось, что вот-вот пошевелятся. Он натянул одеяло до самого носа. Ключ под подушкой потеплел и загудел: «М-м-м…» Будто тоже не спал. Ключ появился там только сегодня, неизвестно откуда.
А потом под кроватью кто-то сказал: «Ик!» Из-под края одеяла выскочила искорка — крошечная, как головка спички, — и погасла. Николай замер. Можно было нырнуть под одеяло с головой. Но вместо этого он свесился с кровати и заглянул вниз. Там, рядом с потерянным носком, сидел дракончик размером с котёнка. Он дрожал так, что чешуйки звенели, как ложечки в стакане. «Я не боюсь! — пискнул он. — Ну… чуть-чуть. Ик!»
Дракончика звали Уголёк. Он пришёл через дверцу, из Страны Двенадцати Лун. «По Стране разнеслось, что ключ от дверцы теперь у тебя! — затараторил он. — Ой-ой-ой, я думал: у кого ключ, у того и в комнате не страшно. А у тебя тут — великан!» Он ткнул лапкой в стену и спрятался Николаю в рукав пижамы. Выходит, смелый здесь — Николай. Это было неожиданно. И страшно от этого меньше не стало.
Николай взял Уголька на ладонь. Он был тёплый, как печка, и лёгкий, как варежка. Честно говоря, Николаю тоже было страшно. Но теперь рядом был кто-то поменьше. Уголёк смотрел снизу вверх — так смотрят на кого-то большого и смелого. И Николай сказал то, что очень хотел услышать сам: «Пойдём посмотрим поближе. Я буду рядом». Уголёк кивнул. От волнения он икнул, и искорка осветила их обоих.
Пол был прохладный, половицы тихонько скрипели. Николай шёл на цыпочках, а Уголёк сидел на ладони и икал через шаг. Великан на стене становился всё больше, а шаги — всё меньше. «Ик!» — и вспыхнула искорка. Стало светло, как от фонарика. Кто там? — Это просто… куртка! Она висела на крючке, а капюшон торчал, как лохматая голова. «Добрый вечер, господин Вешалкин», — вежливо сказал Николай. Уголёк так засмеялся, что икнул три раза подряд.
Дальше — длинная рука. «Ик!» Кто там? — Это просто… ветка! За окном качалась ветка и махала листьями, будто здоровалась. Потом — гора. «Ик!» Кто там? — Это просто… стул! А на стуле — одеяло, и складки на нём лежали, как склоны. «Одеяльная гора!» — Уголёк вскарабкался на вершину и объявил себя горным драконом, большим и страшно храбрым. Оказалось, икота — лучший фонарик на свете. Особенно если икать от смеха.
Они подошли к окну и прижались носами к стеклу. Стекло было холодное, а нос у Уголька — горячий, и на стекле осталось маленькое мутное пятнышко. А сад был полон жизни. Светлячки мигали в траве, будто кто-то рассыпал крошки света. По дорожке топал ёжик. Где-то ухала сова. А над деревьями висел тонкий месяц и улыбался. Уголёк смотрел во все глаза и даже икать забыл. «Ой-ой-ой, — прошептал Уголёк. — Там столько всех!»
«Темнота совсем не пустая, — удивился Уголёк. — А великан? А гора?» «Они есть. Господин Вешалкин и Одеяльная гора. Только они свои», — сказал Николай. И добавил: «Темнота — это просто ночь, в которой выключили свет». Уголёк зевнул, спустился на коврик и свернулся колечком, хвостом к носу. Последняя искорка у него не погасла. Он светился ровно и тихо, как ночник, который никто не включал.
Николай перевернул подушку прохладной стороной и смотрел на Уголька, пока глаза не закрылись сами. За окном тихо звякнуло — дзинь, — будто ложечку положили на блюдце. Это загорелась первая луна, мягкая, как ночник. Где-то далеко, на карте совы Луны, хранительницы лун, засветился самый первый кружочек. Утром на коврике найдётся чешуйка, тёплая и похожая на листик. Она ляжет на полочку на подоконнике. Но это будет утром. А пока тени на стене были просто тенями. А ночь — просто ночью.